Архив
Человек с кинокамеройСветлана ШЕВЕЛЕВА"Ведомости"

В пятницу канал "1+1" завершил показ документального фильма "Пассажиры из прошлого столетия". В роли пассажира - живая легенда украинской кинодокументалистики, режиссер и оператор Израиль Цалевич Гольдштейн, прошагавший сквозь XX век с кинокамерой в руках. В роли массовки - человечество. Точнее, та его часть, которая попала в пристальное око объектива.

Память, увы, несовершенна. Сколько ярких эпизодов и деталей мировой истории безнадежно затерялось в веках. XX столетию повезло больше: в его распоряжении оказались летописцы, вооруженные не только бумагой и чернилами, но и самым мирным оружием современности — кинокамерой. Сейчас в Украине осталось только два документалиста, зафиксировавших для потомков одну из самых страшных страниц прошлого — Великую Отечественную войну. Это Израиль Гольдштейн и Ян Местечкин. Всего же в те годы работало приблизительно 240 операторов. Из них 55 погибли, остальные умерли уже в мирное время. Однако до сих пор цел весь отснятый ими материал, причем часть этих пленок еще никто и никогда не видел. Говорят, руки до них еще не дошли.

— Что тут удивительного! — говорит Израиль Цалевич. — Ведь это около 3,5 миллиона метров! Все хранится в Москве, в Белых Столбах. Страшно другое: все это могли уничтожить. Дело в том, что в 30—40-е годы кинематограф работал с горючей пленкой. Уже в мирное время несколько больших фильмохранилищ самовозгорелись, и остановить пожары оказалось невозможно. Поэтому появилось решение правительства о ликвидации всей горючей пленки. И, надо сказать, Союз кинематографистов с большим трудом добился, чтобы все материалы перевели на негорючую пленку. Так что весь фонд сохранен, вот только желающих воспользоваться им не так много.

— За рубежом, напротив, возрождается интерес к хронике Второй мировой. Недавно по телевидению показали найденную англичанами цветную пленку, якобы единственную в своем роде.

— Из советских фронтовых операторов кто-то тоже пробовал снимать на цвет, но коробка с пленкой затерялась. Теперь же все это потеряло свою актуальность: с помощью новейших технологий, воспользовавшись компьютером, можно черно-белое изображение переводить в цвет. Тогда мы об этом и не мечтали. Главное, чтобы пленки хватило да камера осталась цела. Работали обычно по двое: если один погибнет, второй хоть материал сбережет. Кочевали с фронта на фронт на машине, через пункты сбора донесений пересылая пленки в Москву, где их проявляли и печатали.

На таких пунктах кинохронику принимали вне очереди. Для «невыездного» Сталина это был чуть ли не единственный источник информации. Естественно, до генералиссимуса пленки просматривала цензура, которая решала, что можно показывать, а что нет. Иначе как мог Сталин, просмотрев очередную порцию киноматериала о том, что происходит на фронте и в тылу, воскликнуть: «Слушайте, чего вы жалуетесь? По-моему, все хорошо!»

— Значит, не все разрешали снимать?

— Один оператор поплатился за то, что пытался без разрешения снять Сталина, когда тот выезжал на фронт. Хроникера-нарушителя сослали в штрафной батальон. Но это единичный случай. Обычно мы фиксировали любое событие. Другое дело, что не все удавалось снять. Зимой, например, в пять-шесть вечера военные действия идут, а снимать невозможно — темно. К тому же камеры работали от пружины. Заводишь, и она где-то 10 метров тянет. Потом останавливалась. Были еще кинокамеры с электромотором, которых хватало на 30 метров пленки, но для них требовались аккумуляторы, подзарядка. А все это создавало лишние проблемы.

— Как в обстановке секретности вы узнавали, где готовится то или иное событие?

— В политуправлении нам тонко намекали: «Ребята, поезжайте на юго-запад, там, возможно, скоро что-то произойдет». Приезжали на место. Комдив, понимая, что мы уже никуда не денемся и никому ничего не расскажем, в общих чертах вводил в курс дела, выделял связных и отправлял в батальон. Там нас тоже хорошо встречали и говорили: «Когда будет, что будет — не скажем. Прислушивайтесь, на то у вас и уши». И вот мы знакомимся с людьми, ищем место, откуда можно вести съемку, не боясь, что тебя тут же убьют. Тяжелее всего в этом смысле пришлось в Сталинграде: разрушенные дома, ни одного дерева, мороз и страшный ветер. Ни укрыться, ни согреться. Как-то увидели костер. Подъезжаем, а там негры сидят. Оказывается, это братья-славяне покрышки от автомобилей подожгли и греются. Копоть на лицах оседает, только глаза голубые блестят.

— Наверняка, снимая Сталинград, вы не обошли вниманием и знаменитого снайпера Зайцева.

— Конечно, хотя тогда он не был Героем Советского Союза, а простым солдатом. Мы с ним не раз ходили в засады. Спрашивали накануне: «Где ты будешь? Можно ли у тебя переночевать?» Все делалось по-простому. Солдаты и офицеры, как правило, очень хорошо относились к нашей работе, понимая, что мы делаем нужное дело. И когда началась Сталинградская операция, наша группа тоже оказалась на передовой.

Беспристрастная пленка кинооператора зафиксировала, как в 30-градусный мороз по степи шли 330 тысяч военнопленных. Практически без конвоя. Советские интенданты только сделали таблички «Пункт питания военнопленных» и установили на дорогах, объяснив немецким офицерам, что нужно идти от одной таблички до другой...

— Неужто немцы не разбегались?

— Да они мечтали быстрее дорваться до пункта питания, потому что голод и холод страшный! Там каждому давали полселедки, два сухаря, а воду военнопленные должны были найти самостоятельно. И так до следующего пункта. Под Сталинградом, на станции Котлубань, их уже ждали эшелоны. Последний отрезок пути оказался самым сложным. Дорогу отмечали вешками, потому что из-за сильного ветра ничего не было видно. Но где в голой степи найдешь хоть какой-то сучок? И тогда саперы вынуждены были ставить вместо вешек мертвых немцев. А что делать? Иначе колонна заблудится и погибнет от холода. И вот представьте, по дороге слева и справа стоят мертвые немцы, а мимо идут живые. Вы спрашивали, все ли можно было снимать на фронте? Все, но этого мы не снимали.

— Вашим оружием была кинокамера. Но стрелять хоть иногда приходилось?

— Я могу на свой счет отнести только один случай. Звонит как-то из Москвы жена Александра Петровича Довженко, Юля, и просит, чтобы мы сняли залп «катюш». Причем не просто залп, а чтобы обязательно на рассвете, когда небо только-только загорается. Пришел я к командиру дивизиона «катюш» Ивану Пидопрыгоре, которого потом в одном из своих фильмов Довженко назвал «Зевс Громовержец». И говорю: «Ваня, нужен залп. Только не днем и не ночью, а где-то в полчетвертого утра». Он в ответ: «А какая разница, когда нам воевать?» Так что немцев, которые полегли после этой атаки «катюш», я могу зачислить на свой счет. А так мои выстрелы — километры кинопленки, где есть и слезы, и любовь, и смерть.